«Трудно представить лучший состав суда»

«Трудно представить лучший состав суда»,— сказал Бурцев. И прибавил: «Дело идет о спасении сотни революционеров... Дело таково, что эсеры должны все пересмотреть в своем прошлом и настоящем».

В особенности он надеялся на Лопатина. На того, о ком Маркс когда-то писал: «Очень ясная, критическая голова».

Казематы Петропавловки и Шлиссельбурга, где Лопатин пробыл два десятилетия, не затупили эту критическую остроту.

Маститый ученый, историк культуры Д. Н. Овсянико-Кули-ковский знавал его на рубеже 70—80-х годов прошлого века: «Он сразу очаровал меня умом, веселостью, остроумием и простотой обращения — без тени нетерпимости и того высокомерия или «генеральства», какому, к сожалению, не были чужды некоторые из выдающихся деятелей русского революционного движения того времени». Знакомство возобновилось после освобождения Лопатина из заточения, то есть после 1905 года: «Бодрый старик, с молодой душой, все тот же умница, он по-прежнему производил обаятельное впечатление».

Из Шлиссельбурга Лопатина и горстку его товарищей, уцелевших на этой «сухой гильотине», освободил натиск революции. Натиск революции освободил и от поселения где-нибудь за Полярным кругом или чуть южнее. Вот петербургское предписание вильненским властям: «За невозможностью отправить Лопатина нынче же на поселение в Сибирь по отсутствию туда этапного движения, а также во внимание к его старости и болезненному состоянию, названное лицо, по соглашению министра внутренних дел с министром юстиции, подлежит водворению в местожительство его брата, коллежского асессора Всеволода Лопатина,— в город Вильну, с установлением за ним надлежащего надзора».

Надзор «надлежащий» бывал и «подлежащим». В одном из многочисленных писем Лопатина, сохранившихся, слава богу, в Центральном государственном архиве литературы и искусства, Герман Александрович передал доверительный шепоток продавца папирос: «Позавчера трое голубчиков лежали вон за тем забором. Пошел дождь, им принесли шинели. Думаю, что за притча? А потом вижу: вы идете. Тогда все стало понятно!»